Миссис Мэри развесила белье и задремала. Сон был неглубоким, она сидела в кресле, — так что проснулась быстро, и все же тяжесть, сковывавшая веки, немного отступила. Воздух в новом доме, в отличие от сырой духоты прежнего особняка, был прохладен и свеж — морской бриз приятно щекотал в носу. Стоило распахнуть окно, и отдаленный плеск волн катился до самого порога. На солнце морская гладь искрилась так ярко, что глаза слепило. Просыпаться под это сияние, потягиваясь с удовольствием, было настоящим счастьем.

Каждый день приносил радость. Еда, погода, люди — все было на своем месте. Следовать за Рэй оказалось мудрым решением. И все же было одно «но»: она больше не могла касаться ее лица. Только густая шерсть попадалась под ладонями. Принять новый облик она успела еще при переезде, но разве можно не тосковать по человеческому лицу? И разве могла не волноваться — за нее, за себя? По крайней мере, миссис Мэри точно не могла.

Сейчас Памела и Фелис были еще детьми. Их взгляд был чист от предвзятости, и это утешало. Им казалось забавным, что и чудовище, и садовник — «свои», будто они участвовали в игре с секретом. Но когда дети вырастут, когда начнут чаще сталкиваться с другими людьми, чудовище в доме неизбежно станет подозрительным. Это был естественный, неизбежный путь взросления.

А значит, дойдет и до Рэй. И тогда начнутся сомнения и в ней, что приведет лишь к одному — разрушению покоя, который им с таким трудом удалось обрести.

«Отплатить небесной благодати враждой…»
Если дети вырастут и начнут догадываться о ее сущности, миссис Мэри была готова собираться немедленно. Пусть уж лучше забьют камнями на дороге, чем видеть тот презрительный взгляд мальчика и девочки, что стали ей так близки.

Не хотелось уходить. Это место давно стало родным. Но такой крест был только ее. И она не имела права вносить в чужое счастье угрозу. Рэй, конечно, придет в ужас, услышав об этом, но пока таковы были ее мысли. А может, ждать взросления и не придется — стоило лишь начаться переходному возрасту, и прощание наступит быстрее, чем можно было предположить. Неизбежно, невыносимо одинокое прощание.

— …М-м?

Левую щеку защекотало, будто ее укусил комар. Она машинально потерла, и под ногтем ощутила гладкую кожу. Несколько секунд не могла понять, что именно не так. Потом дошло. Шерсти не было. Не было ни единого волоска. Такого просто не могло быть. Она повернулась к окну и взглянула на свое отражение.

— Ч-что за… Господи.

В стекле отражалась женщина с растрепанными после сна волосами. Ни безумной бороды, ни меха, ни звериных черт — только зрелое, человеческое лицо, с легкими морщинами, вполне подходящее ее возрасту. Лицо, которого она не видела долгие годы. Она шумно выдохнула. Затем во весь голос закричала:

— Делла!

Сидеть и ждать было невозможно. Сбросив с себя одеяло, она вскочила и бросилась прочь. Сошла с ума? Или все это на самом деле?.. Нужно было знать наверняка. С открытым от изумления ртом миссис Мэри носилась по коридору, рывком распахивая каждую дверь, где могла быть Делла. И с каждой пустой комнатой сердце сжималось все сильнее.

— Да где же она, черт побери?!

Нет, только бы это не был сон. Она все продолжала ощупывать лицо. Если это сон, я просто не выдержу… Сердце колотилось, ноги едва не подкашивались, и тут — совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки — она увидела Томаса и Рэй. Глаза ее сузились. Ну вот опять. И чего он здесь вечно ошивается? Он-то может называть себя совестливым доктором, но в ее глазах он был не иначе как пройдоха с тайными мыслями.

— Мисс.

— Мэри.

Как она и думала: в уголках глаз Рэй поблескивали слезы. Ее лицо было несомненно заплаканным. Томас что-то натворил. Только эта мысль крутилась у нее в голове. Все остальное, даже самая важная новость, мигом выветрилось.

— Что вы с ней сделали?!

Мэри тут же повернулась к Томасу, не скрывая раздражения. Делла всегда заступалась за него, уверяя, что он всего лишь их лечащий врач. Но миссис Мэри откровенно не нравилось даже то, что он водится с Хэйшом. Он, по сути, посторонний человек, и, тем не менее, влезал в дела дома слишком глубоко. Что ж, вполне кстати. Она и так собиралась в ближайшее время поговорить с Рэй и посоветовать ей разорвать всякую связь с этим Томасом.

— Миссис… понимаете, дело в том… — вдруг заговорил сам Томас, словно собирался что-то сказать.

— Почему вы заикаетесь?

— Лицо…

Лицо? И правда, Рэй тоже никак не могла заговорить. Только тут Мэри вспомнила, зачем, собственно, она примчалась сюда. Спрашивать, снято ли проклятие, уже не было нужды. Достаточно было увидеть изумленные лица Томаса и Рэй, чтобы понять, что с ней действительно произошло нечто невероятное.

— Значит… значит!..

Она вдруг подумала о садовнике. Если его лицо тоже изменилось — значит, желание сбылось. Неужели это не сон? Неужели все ночные молитвы, наконец, были услышаны? Если бы не Томас, она бы уже давным-давно расплакалась, не заботясь о приличиях. Нос защипало, в уголках глаз выступили слезы, и она промокнула их краешком передника. Сегодня был ее день рождения. Именно сегодня.

— Как же… что же это значит?.. Что же сделал господин… 

Но тут Мэри вспомнила о присутствии Томаса и тут же замолчала. Он знал не все. Думал, что они все просто болеют неведомой болезнью. Она не собиралась рассказывать ему подробности. И потому поспешно отвела глаза, будто занялась чем-то другим.

— Миссис Мэри, — тихо позвал Томас.

— Да?

Покрасневшая от слез Рэй так и не смогла вымолвить ни слова. Вместо нее заговорил Томас, стоявший рядом:

— Сегодня утром умерла нянюшка этой семьи.

— Что вы сказали?

Сердце у нее будто провалилось в пятки, но ум оставался холодным. Делла была обычной женщиной. Ее долголетие было лишь следствием связи с хозяином. Старуха, которая казалась почти неуязвимой, ушла. И с ее уходом они получили то, о чем мечтали больше всего: свободу. Настоящую. Освобождение от власти хозяина.

Они встретились взглядом с Рэй. Кажется, та подумала о том же. Ее глаза тихо сомкнулись, словно в молчаливом подтверждении.

— Надо бы подготовить похороны, — сказала Рэй ровно, без лишней драматичности. Но дрожь в ее голосе выдавала усилие, с которым она сдерживала чувства.
Из-за Деллы? Или все же из-за хозяина?..
Мэри не могла ответить на этот вопрос.

---

Устроить скромные похороны, как того хотела Рэй, оказалось не так-то просто. Делла успела прожить здесь немало лет, и, как оказалось, в деревне было немало людей, знавших ее лицо. Все хотели проводить ее в последний путь. Пока Рэй уточняла у пастора, найдется ли место на кладбище, слухи разлетелись, как пожар. Для деревенских она была не просто слугой — она была няней самой Рэй, а значит, ее утрата воспринималась как великая скорбь.

— Мамочка.

Памела, в строгой юбке спокойного цвета, слегка дернула ее за руку. Похоже, Рэй снова задумалась. Она выдавила натянутую улыбку и тихо сказала:

— Пойдем, попрощаемся.

Дети, еще не привыкшие к похоронам, медленно подошли к гробу, в котором покоилась Делла. Несмотря на все, что касалось Рэй, Делла по-настоящему любила этих брата и сестру. Это было их первое прощание с близким человеком, выросшими на ласке и заботе со всех сторон. Естественно, у них не сразу нашлись слова, глядя на Деллу, аккуратно уложенную в гробу.

Казалось, будет шумно — столько людей из деревни пришло проститься. Но вопреки ожиданиям, они молча склонили головы перед Деллой, и, уходя, протягивали из дому принесенные сконы или варенье. У каждого на это была причина: если в доме кто-то умирает, на еду не остается ни сил, ни мыслей. Так повелось испокон веков — традиция.

Церемония была недолгой. У Деллы не осталось ни родни, ни близких, кого можно было бы позвать. До самого конца с ней остались только Рэй и садовник, а миссис Мэри, забрав детей и приняв из рук деревенских угощения, повела их домой. И пусть у них с Деллой были натянутые отношения — в глазах Мэри виднелась искренняя печаль. Потому что, кем бы ни был ушедший, если ты знал его лицо — прощание всегда тяжело.

— По… пойдемте уже, — неуверенно сказал садовник, стоявший рядом.

Для него все, наверное, было словно удар грома: и проклятие, и Делла, и внезапная перемена — все разом. Ему ведь даже запрещали выходить за ворота, и теперь он дивился, что его знают все в округе. Когда кто-то похвалил его розы, он и вовсе покраснел. Кажется, из всех, кто пришел на похороны, именно он был самым счастливым.

— Я еще останусь. Иди, не жди меня.

Рэй никогда не питала к Делле особой привязанности. С самого начала между ними было какое-то кривое, острое напряжение. Сколько бы Делла ни старалась, оставалась для нее неудобной. Только с ней одной у Рэй срывались сдержанные эмоции.

Рэй пришла в этот дом неслучайно. Она была связана с Клоданом. И, если честно, каждый раз, когда в ней закипала ярость к нему, она, сама того не желая, срывалась на Делле. И теперь, когда та обратилась в прах, Рэй чувствовала вину — неужели она правда так бессердечно обошлась с тем, кто вот так просто исчез?

— Мисс…

— Да?

— Если со мной что-то случится, пожалуйста, не сообщайте об этом господину.

Она долго жила, будто Клодан для нее больше не существовал. И лишь однажды, в полуденный час, когда дети спали, а она заваривала чай, обронила ту фразу. Рэй не стала спрашивать — хотя будто и знала, почему Делла не хочет, чтобы он узнал, но… не хотела знать наверняка.

— Делла…

Ни имени, ни звания. Женщина, посвятившая свою жизнь Клодану. Женщина, которая сделала для Рэй больше, чем кто-либо. Без нее Рэй, возможно, так никогда бы и не узнала, что такое теплый, живой дом.

— Прощай.

Скорее всего, она просила не сообщать Клодану не из обиды, а от одиночества. Где бы он ни был, в каком бы состоянии ни находился, он навсегда остался в том особняке. И когда он узнает, что Деллы больше нет, той, что нянчила его с младенчества… Он останется совсем один.

Но Рэй все равно сомневалась. Смерть Деллы. Перемена с Мэри. Перемена с садовником. Все это указывало на Клодана. Что-то случилось. Что-то серьезное — и хорошее, и плохое одновременно. Это непременно коснется и ее жизни. Она должна разобраться. Даже если не станет сообщать ему о смерти Деллы, она должна понять, что произошло.

Она не вытирала слезы. Просто сидела одна, дожидаясь, пока все это выгорит изнутри. Жалость к Клодану, который ничего не знает. Сожаление о Делле, прожившей жизнь в тени. Страх перед грядущими переменами. И — отвращение к самой себе за то, что завтра снова надо будет жить так, будто ничего не случилось. Все это скапливалось и вытекало тихими слезами.

— Простите.

Кто-то, оказывается, еще не ушел. Рэй поспешно стерла ладонью слезы.

— Простите, но похороны уже закончились.

Но человек явно не был из числа опоздавших. Ее взгляд задержался: незнакомое лицо. Она никогда не видела его в деревне. Мужчина был одет бедно, в руках держал белый носовой платок.

— Нет, вы не поняли…

— Что?

— Это… возьмите.

Рэй напряглась. Она не взяла протянутый платок, и мужчина стал раскачивать его, будто собирался выронить.

— Все в порядке.

— Да просто возьмите, не надо упираться.

Он казался подозрительным. Рэй уже мысленно приготовилась, что, если что — столкнет его и убежит. Она медленно отступала, увеличивая дистанцию. Мужчина, кажется, начал раздражаться.

— Это просил передать один господин. Так что возьмите и все.

— Я не хочу. И если это правда, скажите ему, что у меня достаточно платков. Не стоит.

— Вот черт!

Он с досадой швырнул платок на землю. Зло зыркнул на нее, но не сделал ничего, просто отряхнул руки и ушел. Рэй ничего не сказала. День и так был тяжелый, не хотелось раздувать скандал. Часто по кладбищу шляются пьяные бродяги — наверное, он один из них.

Прежде чем пойти домой, она подняла испачканный землей платок. Самый обычный, белый. Никаких отличительных знаков. Господин, велевший передать… Кладбище было пусто. И вдруг ей почудился сквозняк — как будто по спине прошелся зимний ветер. Хотя зима давно уже закончилась.