Я молчал несколько минут, обводя всех взглядом. Никто не проронил ни слова. Я лихорадочно соображал, что же всё-таки стряслось.

Первая мысль — Третьего дядю нашли. Но он, возможно, уже мёртв. Или в очень плохом состоянии: впал в беспамятство, тяжело болен или искалечен.

Я глубоко вздохнул. Смогу ли я это принять?

Наверное, смогу. Я ведь столько лет мысленно к этому готовился. Неопределённость пусть и давала слабую надежду, но подтверждение худшего принесло бы своего рода покой — покой окончательности.

Я снова глубоко вздохнул, заставляя себя смириться с этой мыслью. А потом задумался о второй возможности.

Возможно, умирать предстояло мне.

Ведь Ха-цзун первым делом заявил, что я покойник, и до сих пор мне кажется, что выражение его лица было искренним. Пусть всё, что он говорил потом, и звучало совершенно нелогично, но та первая фраза по-настоящему пугала.

Я задумался. В нынешней ситуации моя смерть выглядела куда логичнее, чем гибель Третьего дяди.

Смогу ли я это принять?

Я посмотрел на Толстяка, Сяо Хуа, Молчуна, Второго дядю, Каньцзяня, Бай Шэ — на всех.

И понял, что не смогу. Я не мог поверить, что моя судьба была решена в тот момент, когда я просто ел какой-то фастфуд.

И всё же я спросил, усмехнувшись: — Не может быть. Я что, умираю? Чего вы так на меня смотрите?

Каньцзянь тут же разрыдался и выбежал вон.

Сяо Хуа смотрел на меня с таким сложным выражением лица, что я, к своему ужасу, понял: кажется, я угадал.

Я усмехнулся, но вдруг в носу потеплело. Я коснулся его — на пальцах осталась кровь.