Я рассказал об этом двоим позади, и после этого мочиться захотелось ещё сильнее. Толстяк велел мне не забивать себе голову и ползти дальше. Пути назад у нас всё равно не было — если уж помирать, то быстро.

Я пополз дальше. Сдерживаться и при этом ползти было невыносимо больно. К отметке в пять инь сознание начало затуманиваться, и все мои мысли сосредоточились на мочевом пузыре.

Чем больше я об этом думал, тем ближе был к отчаянию. Однажды в междугороднем автобусе я напился пива, а потом пришлось терпеть до самого конца — ссаживали меня уже под руки, и я проклял всё на свете. Сейчас я бессознательно шарил взглядом по стенам в поисках хоть какой-то трещины, где можно было бы справить малую нужду, не рискуя жизнью. Я даже подумывал, не впитать ли всё полотенцем, но это было нереально. Да и стены тоннеля были абсолютно гладкими, без единой щели.

Если впереди покажется опасность и придётся открыть огонь, я стопроцентно не выдержу. И боюсь, что от такой «внезапной атаки» даже Молчун не успеет меня спасти.

Я пополз медленнее, и Толстяк сразу заметил неладное. Он спросил, в чём дело. Я сделал глубокий вдох, пытаясь отвлечься.

Это были самые тяжёлые тысяча четыреста метров в моей жизни. Где-то на полпути время и ноющий мочевой пузырь смешались в одно, и мне начало казаться, будто я ползу по этой дыре уже полжизни. Поначалу Толстяк ещё пытался со мной пререкаться, но потом мы все так вымотались, что ползли в полной тишине.

Когда я увидел отметку «один инь», то наконец очнулся от забытья. Я провёл рукой по лицу — оно было мокрым от пота. Всё тело покрывали ссадины от острых камней, а мочевой пузырь натянулся до предела и почти перестал ощущаться. На несколько секунд мне стало абсолютно всё равно, даже если я сейчас умру.

— Добрались! — я не мог обернуться, поэтому просто крикнул что было сил. — Вы там живы?

— Живы! — безвольно отозвался Толстяк. — Ты пока не суйся дальше. Дай хоть пару минут поспать, я выдохся.

Я знал, что он и вправду может заснуть, но сам я больше терпеть не мог. Я молился, чтобы впереди оказалась гробница или хотя бы небольшое расширение. В противном случае, мне пришлось бы исполнить акробатический трюк: заставить Молчуна и Толстяка встать в планку, чтобы я мог наконец облегчиться.

Я рванул вперёд. Последний отрезок пути я преодолел на предельной скорости, лицо исказилось в гримасе. Уверен, если бы впереди меня поджидал какой-нибудь призрак, он бы горько пожалел, что не выбрал перерождение получше.

Преодолев последний участок, я почти сразу же увидел, как пламя моей зажигалки выхватило из темноты то, что было в конце тоннеля.

Там стояла бронзовая чаша.

На ней лежал слой белого порошка, который от времени затвердел и превратился в корку. Было очевидно, что эта вещь пролежала здесь очень, очень долго. Ржавчина намертво впилась в камень.

— Что там? — спросил сзади Толстяк.

Я подполз ближе. В чаше лежал какой-то чёрный ком. Я осторожно ткнул в него стволом пистолета и понял, что это свечи. Они давно раскрошились, и цвет у них был странный — серо-чёрный.

Я достал одну, поднёс к лицу и уловил знакомый, но в то же время чужой запах.

В воск был добавлен порошок из рога носорога. Вся чаша была наполнена свечами из носорожьего рога.

В «Книге Цзинь» говорится: «Цяо вернулся в Учан. Достигнув быстрины Нючжу, где воды были бездонны и, по слухам, кишели чудищами, он зажёг рог носорога и посветил им вглубь. В тот же миг из воды показались невиданные твари странных и причудливых форм. Ночью же ему приснился некто, сказавший: „Мы с тобой принадлежим к разным мирам, миру света и миру тьмы, но я не против того, чтобы ты взглянул на нас!“»

В древнем Китае люди жгли свечи из носорожьего рога, чтобы увидеть богов и духов. Это называлось сичжао — «свет носорога».

Зачем же здесь, в этом тоннеле, столько свечей из носорожьего рога?