Ха-цзун подозвал одного из своих помощников, чтобы тот сменил его за игрой, и с мрачным лицом направился ко мне. Он взглянул на женское Кожаное изваяние рядом со мной, и стоило мне сделать шаг в его сторону, как он тут же отступил.

— Сяо Сань-е, — он нервно переступил с ноги на ногу. — Что это у нас тут? Новая подружка?

— Да пошёл ты. Живо во внутренние покои, — бросил я и, не выпуская Кожаное изваяние из рук, направился вглубь его лавки. Я пинком распахнул дверь и уложил изваяние на кровать, после чего утёр пот со лба.

Он с большой опаской вошёл следом. Его взгляд метался между женским Кожаным изваянием и мной.

— Слышал, ты лавку свою прикрыл. И чем теперь занимаешься? Если уж совсем невтерпёж, я могу тебе кое-кого порекомендовать, не стоит увлекаться таким... таким... — он покосился на изваяние, — таким извращением.

Я вынул из-за пазухи язык, положил его на стол и подтащил Ха-цзуна поближе.

— Взгляни-ка. Дело срочное, а у меня на этот раз совсем нет идей.

Он неторопливо приблизился, скривился, взглянув на язык, но всё равно держался на почтительном расстоянии. Раньше он себя так не вёл. Мне это показалось странным, и я попытался схватить его, но он тут же увернулся.

— Руки не распускай, — пригрозил он мне пальцем.

Я удивился:

— Ты чего?

— Ты, мать твою, по полмесяца не объявляешься, а потом врываешься, вышибая дверь? Что тебе надо? — он потёр подбородок. — Я наслышан о твоих делах. Только не вздумай заразить меня своей скверной.

— Какой ещё скверной? — я в гневе ударил по столу. — А ну-ка смотри, у меня нет времени!

Ха-цзун холодно усмехнулся:

— Сяо Сань-е, раньше я тебе помогал, потому что мы были в хороших отношениях. А ещё потому, что если ты не платил, я всегда мог стрясти долг с твоего Второго дяди. Теперь твоей лавки нет. И твой Второй дядя предупредил меня: если захочешь моей помощи, придётся... — он потёр пальцами, намекая на деньги. — Раньше ты был большой шишкой, но даже большим шишкам нельзя...

Я шагнул вперёд, схватил его за руку и с хрустом сломал ему палец. Он взвыл от боли, но я, не давая ему опомниться, влепил две звонкие пощёчины, сбив его с ног. Потом я закрыл дверь и сказал:

— Ха-цзун, когда мой Третий дядя пропал, все пытались провернуть со мной этот номер. И ты, твою мать, решил попробовать? Кем ты меня сейчас считаешь? Думаешь, раз у меня нет лавки и прикрытия Второго дяди, со мной можно связываться?

— У Се, ты, ублюдок... — взревел Ха-цзун.

Я схватил его за другую руку и вывернул её до хруста в суставе. Он снова взвыл, и я прорычал:

— Подумай хорошенько, как со мной надо разговаривать!

— Сяо Сань-е, я сейчас же посмотрю! — взвизгнул он.

Я отпустил его. Кое-как поднявшись на ноги, он, едва сдерживая слёзы, пробормотал:

— Даже выпендриться разок не дал.

Потирая руку, он стоял передо мной, и я, подойдя, резким движением вправил ему палец. Он снова завыл, но я холодно бросил:

— Хватит, мать твою, разыгрывать передо мной сцену «тигра на равнине и собака обидеть может». Ты же хаски, какого из себя волка строишь? Сейчас даже в сериалах такое не показывают.

Ха-цзун закивал:

— Да-да... — он подошёл и осмотрел сначала женское Кожаное изваяние, а потом язык.

— Только попробуй сказать, что ничего не знаешь, — предупредил я.

Ха-цзун присмотрелся повнимательнее и спросил:

— Сяо Сань-е, оно ведь не из человеческой кожи?

— Это я у тебя спрашиваю, а не ты у меня! — я, подражая Толстяку, выпучил глаза. — А если и так, то что?

— Если так, то тебе конец, — сказал Ха-цзун. Он посмотрел на меня и отступил на шаг, опасаясь нового удара, после чего поспешно добавил: — Это называется пичун. Крайне зловещая вещь.