Когда Мин Цзинчжоу вернулся домой, уже стемнело. Он толкнул калитку и увидел во дворе дочь: закутанная в толстый плащ, она ждала его.

— Отец. — Увидев его, сонная Цзючжу подняла голову и одарила его сияющей улыбкой. — Ты вернулся? Я попросила на кухне подогреть суп, выпей сначала чашку, чтобы согреться.

— Почему ты не спишь? — от Мин Цзинчжоу веяло холодом, и он не решался подойти к дочери слишком близко. — А где твоя матушка?

— Матушка целый день сверяла счётные книги и уже ушла отдыхать. — Цзючжу достала из-за пазухи грелку для рук и с улыбкой протянула её Мин Цзинчжоу. — Суп сейчас принесут. Отец, согрей пока руки.

Мин Цзинчжоу улыбнулся. Он сжал в ладонях грелку, которая была немного маловата для мужских рук. — Ты ждала меня здесь не просто так. Хочешь мне что-то сказать?

Цзючжу коснулась щеки, недоумевая. Неужели это так заметно?

Увидев растерянность дочери, он с тихим смешком покачал головой и прошёл с ней в главный дом. Вскоре вошла Чуньфэнь с чашкой тёплого супа. — Господин, этот суп барышня специально велела приготовить для вас. Непременно выпейте побольше.

Он взял чашку и выпил всё до дна. Затем, улыбнувшись дочери, кивнул:

— Очень вкусно.

Цзючжу просияла:

— Перед готовкой я добавила туда несколько ягод годжи. Боялась, что тебе, отец, может не понравиться, но раз тебе по вкусу, это просто замечательно.

Он поставил пустую чашку на стол и спросил:

— Цзючжу, а что ты делала на Новый год, когда жила в Линчжоу?

— Вместе с наставницами мы убирали даосский монастырь, переписывали сутры и молились перед статуей Дедушки Саньцина о благословении. — Цзючжу подпёрла щеку рукой, вспоминая жизнь в Линчжоу. — Старшая наставница говорила, что в других даосских монастырях много правил, но у нас людей было мало, дел — тоже, так что можно было не усложнять. Главное — искренность в сердце.

— Каждый год в первый день нового года, когда я зажигала первую палочку благовоний для Дедушки Саньцина, я тайно молилась, чтобы он оберегал вас и даровал вам покой. — Цзючжу хихикнула. — Это ведь первая новогодняя палочка благовоний, так что Дедушка Саньцин должен был получше запомнить мою просьбу.

— А ещё, а ещё! Каждый Новый год наставницы шили мне новую одежду. Старшая наставница всегда говорила, что у Второй наставницы плохо с шитьём и наряды получаются некрасивыми, но мне они казались очень красивыми. Она даже вышивала мне на рукавах прелестных щеночков. — Цзючжу с улыбкой вспоминала забавные случаи из детства, и её глаза озорно блестели.

Она рассказала, как в детстве её за шалости ставили в угол, а потом обе наставницы, чтобы её утешить, покупали ей жареного гуся. Услышав смех отца, она серьёзно посмотрела на него:

— Жизнь в даосском монастыре была скромной, но наставницы отдали мне всё, что могли.

— Я научилась грамоте и тому, как быть хорошим человеком. — Её ясные глаза смотрели очень нежно, словно она утешала того, кто вот-вот расплачется. — С самого детства я не знала особых лишений, хорошо ела, хорошо спала, так что, папа, не печалься из-за моего прошлого.

В этот миг сердце Мин Цзинчжоу словно пронзили тысячи игл — одновременно больно и мучительно.

Этот ребёнок… утешает его.

— Папа знает. — Голос Мин Цзинчжоу охрип. Он поднял голову и улыбнулся дочери. — Папа всё знает. А ты… иди спать, будь умницей. Завтра папа вернётся из Министерства обрядов и тоже принесёт тебе жареного гуся.

Обычно Цзючжу, следуя столичному этикету, звала его «отец», но ему больше нравилось, когда дочь обращалась к нему «папа» — в этом слове было столько нежности и близости.

Каждый раз, когда Цзючжу хотела его порадовать, она звала его именно так.

— Тогда ты больше не будешь грустить, хорошо? — Цзючжу потянула его за рукав. — Ложись спать пораньше. Завтра в полдень я принесу тебе обед.

— Хорошо. — Он осторожно погладил дочь по голове уже согревшейся рукой. — Иди спать, папа не грустит.

— Папа самый лучший! — Цзючжу сладко улыбнулась ему, развернулась и покинула комнату вместе с Чуньфэнь.

Мин Цзинчжоу неподвижно сидел за столом, закрыв лицо руками.

— Господин. — Госпожа Шэнь, накинув на плечи верхнюю одежду, вышла из внутренних покоев, подошла к нему и, сев рядом, ласково погладила по спине.

— Я в порядке, — его голос прозвучал так хрипло, что скрыть чувства было уже невозможно.

Госпожа Шэнь прислонилась головой к его плечу:

— Этот ребёнок ждал тебя целый день. Вчера ты был так зол, и хоть она ничего не сказала, но в душе очень волновалась. В такое время она обычно давно уже спит в своих покоях, с чего бы ей вдруг варить суп на кухне?

Она не стала вмешиваться, потому что знала: в эту холодную ночь им, отцу и дочери, были нужны и горячий суп, и тихий разговор.

Она нежно гладила его по плечу и, помолчав, мягко сказала:

— Не плачь, пойдём спать.

— Я не плачу, — Мин Цзинчжоу опустил голову, не желая смотреть на неё, вот только голос его напоминал треснувший гонг.

— Я велела приготовить новогодние дары и отправить их двум наставницам Цзючжу, — госпожа Шэнь не стала разоблачать своего мужа, тайком утирающего мужские слёзы. — Жаль, что наставницы так и не согласились приехать в столицу, иначе мы могли бы заботиться о них.

— Люди Пути скорее предпочтут быть вольными облаками и дикими журавлями в горах, чем холёными котами, которых держат в столице, — вздохнул Мин Цзинчжоу. — Разве можно говорить о благодарности, силой удерживая таких возвышенных людей в столице?

Просто они с женой на всю жизнь останутся в долгу перед двумя наставницами. И этот долг им никогда не вернуть.

Он отвернулся от госпожи Шэнь, утирая влагу в уголках глаз, и сказал ей:

— Иди скорее в постель, на улице холодно, не простудись.

Взглянув на его покрасневшие глаза, госпожа Шэнь позвала служанку, чтобы та помогла ему умыться. Когда они оба уже лежали в постели, она медленно проговорила:

— В этом году во дворце устраивают новогодний пир. Возьмём Цзючжу с собой?

— Возьмём, — пробубнил Мин Цзинчжоу, зарывшись головой в одеяло. — Сегодня во время встречи Его Величество особо велел нам взять Цзючжу с собой.

— Хорошо, — госпожа Шэнь помолчала и шлёпнула по холмику, образовавшемуся из одеяла. — Даже выйдя замуж, она останется у нас на глазах. Это всяко лучше, чем…

Чем раньше, когда они даже не знали, жива их дочь или мертва.

Разумом она это понимала, но разве могут родители радоваться такому?

— Повесьте фонарь повыше, не криво.

— Тётушка, куда повесить этот фонарь из глазури «Восемь сокровищ»?

— Этот фонарь госпожа приготовила для уездной принцессы Мин. Отнесите его в комнату, где она жила несколько дней назад. Осторожнее, не разбейте.

— Тётушка, из Палаты дворцовых дел прислали модные ткани. Вам нужно взглянуть?

— Пока отложи, я посмотрю позже. Награды наложницам всех дворцов уже разослали?

— Все разослали. Но слуги из Павильона Цяньи говорят, что Красавица Чжэн заболела.

— Заболела? — Сянцзюань на мгновение задумалась. — Подожди здесь, я пойду доложу Её Сиятельству.

Благородная супруга Су как раз примеряла наряд для вечернего пира. Шпилька с восьмихвостым фениксом и жемчужиной тихо лежала в шкатулке, излучая чарующее, ослепительное сияние.

— Чжэн Ланьинь заболела? — улыбка на лице Благородной супруги Су слегка померкла. — Отправьте людей в Императорскую лечебницу, пусть позовут для неё лекаря.

— Ваше Сиятельство, сегодня новогодняя ночь. Боюсь, звать лекаря — плохая примета.

— Какие ещё приметы, я в это никогда не верила, — хмыкнула Благородная супруга Су. — К тому же Его Величество — мудрейший правитель. Под защитой его драконьей ци никакая скверна не посмеет и близко подойти.

— Оказывается, в сердце моей дорогой супруги я обладаю способностью изгонять злых духов, — император Лунфэн, облачённый в драконью мантию, которую надевал лишь для утренних приёмов, широким шагом вошёл в комнату. — Я велел Палате дворцовых дел изготовить для тебя новые украшения. Тебе нравятся?

— Я слышала, узор для этого браслета нарисовали лично вы, Ваше Величество? — Благородная супруга Су достала из шкатулки браслет-филигрань. — Вы всё время говорите, что заняты, а оказывается, были заняты этим?

— Как бы я ни был занят, я не могу забыть о твоих предпочтениях. — Император Лунфэн взял браслет и надел ей на руку, удовлетворённо кивнув. — Запястья моей супруги нежны и изящны, белы, словно сияние ясной луны. Сам по себе этот браслет красив, но на твоей руке он — лишь звёздная пыль подле луны, не стоящая упоминания.

— Где вы научились таким льстивым речам, Ваше Величество? — Благородная супруга Су с улыбкой метнула в него взгляд, но, поглаживая браслет, снимать его не стала. — Вы говорили с Мин Цзинчжоу о том, чтобы привести Цзючжу во дворец на пир?

— Говорил-то говорил, вот только боюсь, если так пойдёт и дальше, наши с дорогим министром Мином отношения государя и подданного дадут трещину. — Остатки совести императора Лунфэна слегка его порицали. — Они с таким трудом нашли дочь, и не успели нарадоваться, как наш сын её уводит. Скажи, может ли отец радоваться такому?

— Нашли? — удивилась Благородная супруга Су. — Разве девочку из семьи Мин не отдали на воспитание в Линчжоу?

Она отчётливо помнила, что когда Его Величество говорил с ней о браке Ду Цина, то упоминал происхождение девушки из семьи Мин. Говорил, что, когда трое братьев Мин были сосланы в суровые пограничные земли, они, опасаясь, что новорождённая дочь не перенесёт дороги, поручили людям отвезти её на воспитание в Линчжоу.

Почему же теперь оказалось, что её «нашли»?

— Столько лет её воспитывали в Линчжоу, они её не видели. Это всё равно что найти, — император Лунфэн пожалел, что тогда, боясь лишних мыслей супруги о происхождении Мин Цзючжу, скрыл правду о том, что девочку отыскали.

Если супруга сейчас раскроет правду…

К счастью, Благородная супруга Су не стала углубляться в размышления. Перебирая украшения, она посетовала:

— Ума не приложу, о чём думала семья Мин, столько лет держа дочь в даосском монастыре. И как им было спокойно? Сказать, что они не дорожат дочерью, тоже нельзя. В день её рождения госпожа Шэнь смотрела на Цзючжу, как на драгоценную жемчужину.

— Я действительно не понимаю, раз они так ею дорожат, почему не забрали её раньше? Каково было ребёнку расти на чужбине? — вздохнула Благородная супруга Су. — Неудивительно, что в столице поговаривают, будто семье Мин нет дела до этой дочери. Если бы я не видела, с какой заботой госпожа Шэнь относится к Цзючжу, я бы и сама так подумала.

Император Лунфэн не осмелился ответить.

— К счастью, наша Цзючжу — девушка с добрым нравом и золотым сердцем, — Благородная супруга Су отбирала украшения, которые подошли бы Цзючжу. — Всем она нравится.

Наша Цзючжу?

Император Лунфэн очень хотел напомнить своей супруге, что Цзючжу принадлежит семье Мин, а не ей, но не осмелился.

Взяв со стола шкатулку со шпилькой с фениксом, он слегка нахмурился: шпилька с восьмихвостым фениксом всё-таки уступала по красоте шпильке с девятихвостым.

— Ваше Величество, что вы так смотрите на эту шпильку? — обернулась к нему Благородная супруга Су.

Император Лунфэн улыбнулся:

— Я думаю, после Нового года заказать для тебя новую парадную шпильку с фениксом.

— У меня этих шпилек и так немало, зачем мне столько новых? — Благородная супруга Су рассеянно выглянула в окно и увидела, как её сын неторопливо направляется в их сторону.

Император Лунфэн улыбнулся, ничего не сказав. Он хотел подарить своей любимой женщине шпильку с девятихвостым фениксом.

Такую шпильку могли носить лишь императрица и императорская драгоценная супруга.

— Сын приветствует Отца-Императора и матушку. — Принц Чэнь вытянул шею, и при виде туалетного столика, уставленного драгоценностями, его глаза заблестели. — Выбираете украшения?

— Может, сын поможет матушке советом?

Если что-то не подойдёт матушке, но идеально сядет на юную девушку, то пусть он это заберёт.