Цзючжу видела, как плачут дети, видела, как плачут старики, но никогда не встречала никого, кто плакал бы так… изящно и мелодично?

Она хотела было подойти и утешить её, но та плакала так красиво, что Цзючжу не удержалась и, остановившись на ступеньках у беседки, послушала ещё немного.

Наложница Лю ждала, что Цзючжу подойдёт утешить её, но та долгое время не двигалась с места. Обстановка становилась всё более неловкой. Она вытерла слёзы в уголках глаз и, будто только что заметив Цзючжу, заставила себя улыбнуться:

— Госпожа Мин.

Цзючжу окинула женщину взглядом, догадываясь, что это одна из дворцовых наложниц низкого ранга. Она сделала реверанс и, подобрав юбки, вошла в беседку:

— Погода холодна, берегите себя, сударыня.

— Я всего лишь нелюбимая наложница в этом дворце, не смею претендовать на обращение «сударыня». — Наложница Лю поднялась. — Прошу, садитесь, госпожа Мин.

Она заметила на Мин Цзючжу плащ с вышитыми красными цветами сливы, который показался ей знакомым.

Заметив взгляд наложницы Лю, Цзючжу коснулась вышивки на плаще и нетерпеливо спросила:

— Вышивка на нём очень красивая, не правда ли?

— Очень красивая, — кивнула наложница Лю, смутно ощущая, что та намеренно хвастается этим плащом.

— У наложницы хороший вкус, я тоже так считаю. — Цзючжу улыбнулась так, что её глаза превратились в полумесяцы. — Это подарок от Благородной супруги.

Наложница Лю лишилась дара речи.

— Её Сиятельство сказала, что этот плащ тёплый, но не громоздкий, красивый, но не легкомысленный, потому и подарила его мне. — Найдя наконец слушателя, перед которым можно похвастаться, Цзючжу оживилась. — Её Сиятельство всегда так добра, и Ваша покорная слуга даже не знает, как отблагодарить её за такую заботу.

— Зимний ветер холоден, но я, женщина из гарема, так часто бываю бессильна. Не хотела вас беспокоить, простите, что выставила себя на посмешище. — Услышав слово «добра», наложница Лю ощутила сильное внутреннее отторжение.

Хвастаться добротой Благородной супруги перед несчастной женщиной, которая только что плакала, — разве так поступают люди?

Неудивительно, что она приглянулась Благородной супруге Су. Одного поля ягоды.

Произнеся эту интригующую фразу, наложница Лю замолчала, ожидая, что Цзючжу начнёт расспрашивать.

— Ох. — Цзючжу помнила наставления своих учителей: если встретишь человека, горько плачущего от печали, не расспрашивай о причинах — в этом и заключается доброта.

Наложница Лю смотрела на Цзючжу, Цзючжу смотрела на наложницу Лю. После короткого молчания, видя, что Цзючжу не собирается ничего спрашивать, наложница Лю, собравшись с духом, начала сама:

— Известно ли госпоже, кто из наложниц в гареме пользуется наибольшей любовью и уважением Его Величества?

— Конечно, Благородная супруга Су, — как само собой разумеющееся ответила Цзючжу. — Она так красива, добра сердцем, и голос у неё приятный. Его Величество наверняка любит её больше всех.

Наложница Лю снова замолчала. Неужели в семье Мин совсем не умеют воспитывать дочерей? Как можно говорить такие неприятные вещи?

— Да, Его Величество уже много лет благоволит одной лишь Благородной супруге Су, — горько усмехнулась наложница Лю. — С тех пор как он взошёл на трон, в гарем не брали новых девушек, а мы, кто служил ему ещё до восшествия на престол, и вовсе не удостаиваемся его взгляда.

— Госпожа Мин, боюсь, вы не знаете, что в огромном гареме нелюбимая и бездетная наложница ценится меньше, чем трава под ногами.

— Вы хотите сказать… — понизив голос, изумлённо спросила Цзючжу, — Его Величество не даёт вам денег?

А ведь Его Величество не похож на того, кто был бы скуп со своими наложницами.

— Нет-нет, госпожа меня не так поняла, — наложница Лю не смела дурно отзываться об Императоре. — Его Величество добродетелен и щедр к своим наложницам. Палата дворцовых дел каждый месяц присылает нам ткани и серебро.

Наложница Лю не лгала. Содержание наложниц никто не смел урезать, и жили они куда лучше, чем нелюбимые супруги покойного императора.

— Знаете ли вы, госпожа, сколько дней Благородная супруга заставляет наложниц переписывать сутры?

Цзючжу кивнула:

— Кажется, меньше десяти дней? Вообще-то, по канонам великого обряда, для проявления должного усердия нужно переписывать их сорок девять дней. А если это аскетическая практика, то и восемьдесят один день считается нормой. Но так как Её Сиятельства не монахини, в этом нет такой строгой необходимости.

Увидев, что наложница Лю замолчала, Цзючжу с недоумением посмотрела на неё:

— Почему вы молчите, наложница?

Наложнице Лю нечего было сказать. Она не ожидала, что юная Мин Цзючжу окажется ещё безжалостнее Благородной супруги Су. Сорок девять дней? Восемьдесят один день? Это что, переписывание сутр или траур?

— Не-ничего, — наложница Лю поднялась. — Я вдруг вспомнила, что ещё не закончила сегодняшнюю перепись сутр, и на душе стало неспокойно.

Она боялась, что если разговор продолжится, ей и впрямь придётся переписывать сутры восемьдесят один день.

— Это верно, при переписывании сутр главное — искренность, — глубокомысленно согласилась Цзючжу. — Переписывая священные тексты, вы накапливаете для себя заслуги и благословения. Благородная супруга так добра: она не только предоставила всем Её Сиятельствам кисти и тушь, но и заботливо приготовила для них комнаты для медитаций. Наверняка Её Сиятельства очень ей благодарны?

— Хе-хе, — процедила сквозь зубы наложница Лю. — Разумеется, благодарны.

Она прижала руку к груди, с трудом переводя дух, и сделала два глубоких вдоха:

— Благодарю госпожу Мин за беседу, мне пора возвращаться.

Едва она договорила, как у неё потемнело в глазах, и она пошатнулась.

— С вами всё в порядке, наложница? — Цзючжу протянула руку и поддержала наложницу Лю. — Позвольте, я провожу вас.

— Не стоит, благодарю, госпожа Мин. — Наложницу Лю словно молнией ударило. Она отшатнулась на два шага в сторону, готовая немедленно выпрыгнуть из беседки, лишь бы оказаться подальше от Цзючжу. — Прощайте.

Цзючжу смотрела вслед поспешно удаляющейся семенящей походкой наложнице Лю и вздохнула:

— Искренность, с которой Её Сиятельства во дворце переписывают сутры, воистину способна тронуть Небеса и Землю.

Даже ей, выросшей в даосском монастыре, не сравниться с их усердием. Какой стыд, какой стыд.