Кожа Сун Чаоси была нежной и влажной, будто умытая дождем, и чистой, как белый нефрит. На ней — вишнево-красный дудоу с вышитыми веточками; алые завязки, скользя по ключицам, обнимали упругую грудь. Талия, лишь наполовину прикрытая тканью, была так тонка, что ее можно было обхватить одной ладонью, а ноги — длинные, прямые, словно выточенные из камня. Она поднялась с постели, и темные, как шелк, волосы ниспадали на тонкие плечи. Приподнявшись, девушка сощурилась и отпила чаю, но, видно, он пришелся ей не по вкусу: с досадой опустив чашку, она подперла щеку пальцами, вся в ленивой неге.

От зевка на длинных ресницах повисла слезинка — она так и не скатилась, лишь прибавив хозяйке чарующей прелести.

Ее красота отличалась от обычной женской: в ней сквозило неуловимое, свободное изящество. И хоть Цинчжу насмотрелась на такое же лицо второй барышни, все равно невольно ахнула.

Последние дни служанки шептались: мол, вторая барышня знатна и хороша, дарованиями не обделена, всем на зависть. А старшая выросла в Янчжоу, в доме тётушки из скромной семьи — куда ей тягаться с Поместьем хоу. Конечно, старшая во всем уступит второй — и статью, и лицом.

Лишь увидев старшую барышню собственными глазами, Цинчжу поняла, как они ошибались.

Помогая Сун Чаоси одеваться, даже повидавшая виды Цинчжу покраснела. Такой стан и такое лицо — тут и у женщины проснется зависть, что уж говорить о мужчинах. И как, интересно, после этого себя почувствует вторая барышня — с тем же лицом, да телом слабым и хилым?

Тем временем в Хэнъу-юане вторая барышня, Сун Чаоянь, как раз приводила себя в порядок.

По утрам Сун Чаоянь всегда просыпалась не в духе — давняя ее беда. Она сидела на краю кровати — кожа бледна, губы почти бескровны. Лишь когда Таочжи поднесла ей привычный утренний отвар и она его выпила, на бледных щеках проступил легкий румянец. Только тогда служанки взялись за прическу.

Сунчжи нарочно подбирала одежды поярче — чтобы скрыть больничную бледность барышни.

— Барышня, вы о старшей сестре думаете?

Сун Чаоянь очнулась и поджала губы:

— Восемь с лишним лет я не видела сестру. За эти годы я почти забыла, что у меня есть близняшка. И даже не знаю, каково это — когда рядом человек с точно таким же лицом.

Сунчжи и Таочжи прыснули. Таочжи, улыбаясь, проговорила:

— Барышня, не шутите. Сестры-то сёстрами, да разве госпожа Шэнь со вторым господином хоть раз считали ее родной дочерью? Разве посторонние вообще знали о ее существовании? Кто бы ни упоминал наше Поместье хоу, все говорят лишь о вас, нашей барышне, — и умнице, и красавице!

На душе у Сун Чаоянь полегчало, а румяна окончательно скрыли нездоровую бледность.

Видя, что хозяйка наконец улыбнулась, Сунчжи добавила:

— Даже если лица и похожи, она вам не ровня. Не стану говорить обо всём — взять хотя бы вашу фигуру. Во всей столице мало найдётся благородных девушек, способных с вами тягаться. Я слыхала, тётушка вышла за разорившегося купца — дом у них невелик и далёк, Янчжоу всё-таки. Воспитания, как у нас, там нет — где уж ей до вашей осанки, до вашего лоска. По мне, беспокоиться надо не вам, а ей: взглянет на вас — такую, словно с небес сошедшую, — да и сгорит со стыда, лица не покажет.

Сун Чаоянь тихо рассмеялась, и довольство разлилось по сердцу. Она помнила, как в детстве мать тряслась над ней: зимой — чтоб не замерзла, летом — чтоб не обгорела, из дома не выпускала. Однажды она стояла у окна, с завистью глядя на снег. Вдалеке Сун Чаоси лепила снежного льва, обвила его пёстрым шнуром, украсила золотым колокольчиком — он казался живым. И хотя отец с матерью любили её, а на Сун Чаоси почти не смотрели, в ту минуту внутри всё сжалось от зависти.

Когда Сун Чаоси отправили прочь, она наконец вздохнула свободно: в доме больше не было той, что носила её лицо, — не нужно было бояться, что отец, мать и старая госпожа переведут свой взгляд на сестру.

Давняя ревность и злоба давно притупились, но стоило услышать о возвращении Сун Чаоси — сердце снова заныло.

Сун Чаоянь была довольна, но виду не подала:

— Как-никак она моя сестра. Говорите это мне — и хватит. Если кто-то посторонний услышит — поймают на язык.

Сунчжи улыбнулась:

— Мы от души говорим. И в доме все так думают: ей вас не превзойти.

Сун Чаоянь позволила закончить утренний туалет и, вся сияя, направилась в переднюю.

Дом Сунов хоть и носил титул хоу, но старый господин уже покоился в могиле. Старший господин, Сун Юаньчжун, растратил себя на забавы и управлять домом не мог. Во второй ветви Сун Фэнмао занимал в столице пустую синекуру. Внукам и внучкам было самое большее шестнадцать, и ни один еще не вступил в брак. Пока внучки не выйдут замуж удачно, чтобы прославить род, а внуки не получат учёных степеней, хвалиться было особенно нечем, и вся слава рода была лишь внешней помпой.

Сун Чаоси поняла это сразу — по еде, одежде и общему обиходу в Поместье хоу.

Цинчжу повела её в переднюю. Они миновали длинную извилистую галерею в духе садов Цзяннани и остановились у входа.

Старая госпожа в окружении служанок пила чай. В те времена учёные и знать особенно ценили чай и устраивали чайные состязания; эта привычка вошла в моду. Сун Чаоси, выросшая в далеком Янчжоу, и сама пристрастилась к чаю — что уж говорить о столичных дамах из знатных семей.

— Старая госпожа, старшая барышня пришла засвидетельствовать почтение.

Сун Чаоси, поправив рукава, подошла и, склонив голову, сделала легкий поклон:

— Примите поклон, бабушка.

Старая госпожа подняла глаза, окинула её взглядом — и в зрачках мелькнуло восхищение.

— Ты — Чаоси? — Госпожа Цзян и вправду опешила. Чаоси и Чаоянь — близняшки, это верно. За эти годы во второй ветви на эту девочку не обращали внимания, и она, госпожа Цзян, тоже считала, что эта внучка не для парадных залов. А Чаоянь была красавицей без изъяна, с мягкой статью, да ещё и владела всеми четырьмя искусствами благородной девицы: игрой на цине, шахматами, каллиграфией и живописью. Она была эталоном. Если бы не здоровье, то с такой красотой и умом ей дорога была бы ко двору. Госпожа Цзян всерьёз думала, что как ни старайся Сун Чаоси, младшую ей не превзойти. Кто же знал, что при одинаковом лице в Чаоси будет бить ключом такая полнокровная жизненная сила, что каждый её жест, каждая улыбка будут живыми.

И стан её был что надо. Если приглядеться, меж бровей таилась едва уловимая пряная мягкость. Избыток такого очарования был бы неприличен, но черты у неё были правильные, и эта лёгкая нотка, прячась, придавала ее образу совершенство.

— Бабушка, Чаоси вернулась вчера поздно. Хотела было сразу почтить вас, да побоялась потревожить, потому не решилась.

Госпоже Цзян понравилась её учтивость:

— Понимаешь — уже хорошо. Как тебе жилось все эти годы в Янчжоу? Душа отдыхала?

«Отдыхала?» И язык же поворачивается назвать ссылку отдыхом. Умеют же держать лицо.

Сун Чаоси легко улыбнулась:

— Янчжоу несравненен: богат и прекрасен, а люди там добродушны. Внучке жилось очень славно.

Её слова и правда звучали так, будто она вернулась из приятного странствия и теперь делится с родными дорожными впечатлениями.

Госпожа Цзян глядела на эту улыбку и не видела фальши; она невольно задумалась. Вторая ветвь отправила внучку в Янчжоу, чтобы держать подальше, — чтобы не перетягивала на себя внимание. А выходило, судя по её словам и виду, — будто она и впрямь путешествовала по горам да по рекам.

И пусть она восемь с лишним лет не видела эту внучку, чужой та не казалась: это лицо она и так видела ежедневно. Но отчего же при одном и том же лице разница была такой разительной?

Тут послышался голос второй госпожи, Госпожи Шэнь:

— Чаоянь? Зачем ты пришла?

— Матушка, сегодня сестра вернулась — я хотела взглянуть на неё.

— Смотреть на неё? Ты нездорова. Если уж так хочешь, пусть она к тебе идёт.

— Матушка, сестра только приехала в столицу, ей наверняка тревожно. Как я, младшая сестра, могла позволить ей встречать всех в одиночку? Конечно, я должна была прийти.

Госпожа Шэнь отмахнулась. Пусть она и знала, что её слышат, — ей было всё равно.

— Тоже верно. С детства она была шальная, непутёвая: всё норовила у тебя отнять. Да и столько лет в Янчжоу — чему её там могли научить?

Госпожа Цзян привыкла к таким речам. Прежде ей и впрямь не казалось, что пристрастие ко второй внучке несправедливо. Но сегодня, увидев Сун Чаоси — девушку редкой красоты, — она вдруг ощутила всю нелепость происходящего, будто все эти годы в семье берегли шкатулку, а жемчуг выбросили. Дочь, от которой отказались, возвращается в Поместье хоу и видит родную мать — должна бы хоть немного волноваться, радоваться. А у Сун Чаоси лицо оставалось ровным, непроницаемым: словно Госпожа Шэнь для неё — пустое место. И ощущение нелепости у Госпожи Цзян только усилилось.

Сун Чаоянь шла рядом с Госпожой Шэнь; за ними тянулась вереница служанок и матушек-наставниц — точно звёзды вокруг луны.

Утренний свет лёг на лицо Сун Чаоянь, подарив щекам мягкий блеск. Сунчжи и Таочжи довольно переглянулись: их барышня хороша, сегодня уж точно затмит старшую. А значит, и им, служанкам, достанется толика славы.

Таочжи подняла глаза — и сразу заметила Сун Чаоси, стоявшую у старой госпожи.

Её невозможно было не заметить: в бэйцзы цвета персикового цветка, с ясной, броской красотой и лёгкой улыбкой, она сидела молча — и всё же будто заполнила собой всю комнату. Сила в ней была такая, что, лишь опомнившись, Таочжи сообразила всмотреться в лицо. И правда — близняшки. У них с Сун Чаоянь было одно лицо. Но у Сун Чаоси — миндалевидные глаза, прямой нос, губы алые, как ягоды, взгляд — тёплая рябь, а стан — отменный. У Сун Чаоянь же губы были почти бескровными, а вся она — болезненной и безжизненной. Рядом с ясной, солнечной старшей сестрой вторая мигом бледнела.

Пусть лица были одинаковы, но облик, стать и манера держаться разительно отличались. Глядя на Сун Чаоси, никому и в голову не пришло бы поставить её рядом с Сун Чаоянь.

Будто это было бы кощунством.

Собственные мысли испугали Таочжи. Сун Чаоянь, заметив странное выражение на лице служанки, удивлённо подняла взгляд — и в тот же миг побелела, крепко сжав руку Сунчжи. Как же так? Она привыкла к этому лицу и считала, что ему положено быть бледным, слабым, вызывающим жалость. Она умела этим привлекать внимание. А тут — другая, точь-в-точь такая же, только здоровая, с румянцем — и без всякой слабости приковывала к себе все взгляды.

Сунчжи от боли едва держалась, но виду не подала.

Служанки в комнате опустили головы, боясь дышать. Им казалось, что вторая барышня красива — да, в бледной, хрупкой красоте тоже была своя прелесть. Но стоило поставить её рядом с яркой, солнечной старшей сестрой — и эта бледность тут же казалась безжизненной, как пережёванная лепёшка.

Госпожа Шэнь вошла первой и тоже увидела дочь, только что вернувшуюся из Янчжоу. Сперва она изумилась, а следом нахмурилась:

— Ты — Чаоси?

Сун Чаоси небрежно поклонилась:

— Поклон матушке.

Госпожа Шэнь скользнула по ней взглядом и почувствовала раздражение. Узнав когда-то, что носит близнецов, она испугалась: а ну как родятся двое мальчиков — сочтут плохой приметой. К счастью, родились две девочки. Сначала она и Чаоси любила, но Чаоянь была слаба, и сразу после родов все мысли были только о ней. Чаоси же росла здоровой, хорошо ела и спала, нянька с ней справлялась — забот не доставляла. Так и вышло, что в сердце у Госпожи Шэнь осталась одна дочь. Потом явился монах и сказал, что Чаоси вредит сестре. И чем дальше, тем сильнее она досадовала: отчего это близняшки, а здоровая — Чаоси, а Чаоянь — слаба? Она всё крепче верила, что старшая рождена подавлять младшую. И без колебаний отправила её прочь.

Но сердце — странная вещь. Та, от которой отказались, должна была бы жить плохо, сидеть в глуши и благоговеть перед родителями. А Сун Чаоси не только держалась уверенно — лицо у неё было как белый нефрит, а красота — как утренний рассвет. Всем своим видом она затмила ту, вокруг которой все ходили на цыпочках, — Сун Чаоянь. И Госпоже Шэнь почудилось, будто Чаоси на расстоянии влепила ей пощёчину.

Лицо Госпожи Шэнь потемнело, и голос её прозвучал холоднее:

— Твоя судьба слишком тяжела, ты подавляешь сестру. Раз уж тебя вернули в Поместье хоу, знай меру: служи отцу с матерью, люби младших и ни в коем случае не смей дурить, как прежде. Не привози в столицу дурные янчжоуские привычки. В нашем доме — свои порядки. Мы — не какой-нибудь разорившийся торговый дом.

Сун Чаоси едва заметно усмехнулась. Она была уже не той прежней, беззащитной. В прошлой жизни, вернувшись в дом, она тоже ступала как по тонкому льду, всё ждала, что родители вот-вот заметят и оценят её. Но дождалась лишь разочарования. Тогда Госпожа Шэнь говорила с ней почти теми же словами, и хоть сердцу было горько, она лишь кивала. Только уступчивость не принесла ей материнской любви.

В том, кто способен променять одну дочь на другую, тщетно искать родительскую любовь.

Те, кого не любят, обречены вечно разочаровываться.

Сколько бы она ни терпела, в конце концов Госпожа Шэнь всё равно пожертвует ею ради Сун Чаоянь. Раз так — то и терпеть не стоит. Сун Чаоси чуть тронула уголки губ и ровно сказала:

— Раз уж матушка считает, что судьба у дочери тяжела и она подавляет сестру, и боится, что я привезу в столицу дурные янчжоуские повадки, — так верните меня в Янчжоу прямо сейчас. Мне и самой кажется, что моя судьба этому дому не подходит.

Госпожа Шэнь и подумать не могла, что ей ответят, да так, что и возразить будет нечего. Что значит — этому дому не подходит? Разве здесь есть кто-то, кто не гордится Поместьем хоу? Она смеет его принижать? Отправить её обратно? Этого никак нельзя. Сун Чаоси уже достигла возраста цзицзи, и старая госпожа недаром распорядилась вернуть её — чтобы подыскать ей достойного жениха и тем самым проложить Поместью хоу дорогу в будущее. Как же можно её отпустить?