Сун Чаоянь поспешила успокоить отца, подала Сун Фэнмао чай и, метнув взгляд на Сун Цзяляна, велела тому убираться. Прижав к груди книги, он стрелой выскочил за дверь.

Сун Фэнмао снова заговорил о её браке с Жун Хэном. По обычаю — воля родителей, слово свах: в таких делах семья решает сама, детям и рта раскрывать не положено. Но Сун Фэнмао баловал именно эту дочь: хилая с пелёнок, и в жизни у неё вечно всё шло не так — он желал, чтобы хотя бы замужество у неё было по сердцу.

Сун Чаоянь замялась, потом едва слышно произнесла:

— Отец, я…

В глазах её блеснули слёзы, будто на неё свалилось несусветное горе. Сун Фэнмао сжалился и вопросительно взглянул на Госпожу Шэнь. Та вздохнула и пересказала всё, как было. Услышав, что спасти Сун Чаоянь можно, лишь взяв кровь сердца у Сун Чаоси, он на миг затих. Прежде он бы не раздумывая согласился: каждый родитель по-своему пристрастен, и если уж судьба велит выжить только одной, он, не колеблясь, выбрал бы любимицу. Но сегодня он со старой госпожой пришёл к согласию: выдать Сун Чаоси за хорошего человека, чтобы она поддержала Поместье хоу. Как бы ни была дорога Чаоянь, она не дороже благополучия Поместья хоу — так только что наставляла старая госпожа.

Сун Фэнмао ответил, что ещё подумает. Сун Чаоянь поняла: его и старую госпожу непросто пронять — им подавай выгоду. Выйдя из покоев Госпожи Шэнь, она, стиснув зубы, глянула на лунный свет. Намёк отца она разобрала без труда: и он, и бабушка возлагают надежды на Сун Чаоси; хотят, чтобы именно здоровая, умеющая расположить к себе людей Чаоси, помогала Поместью хоу. Жаловаться не к месту: во всех знатных домах так. Ей позволили выйти за любимого — уже милость старой госпожи. Но ей нужно не только любовь. Ей нужно жить.

Старая госпожа Дун пока не отвечала Поместью гуна — и Жун Хэн, разумеется, не знал, что она присмотрела ему в жёны Сун Чаоси. Дошла лишь весть, будто Сун Чаоси желает его видеть. Под прикрытием учёных бесед с Сун Цзунмином он вошёл в Поместье хоу — и увидел Сун Чаоянь.

После недавней отповеди от Сун Чаоси Жун Хэн тяготился визитами в Поместье хоу и с Сун Цзунмином встречался куда реже. Дни он проводил в собственном доме: читал да навещал больного отца, делая для него всё, что мог.

— Чаоянь, ты меня звала? — Жун Хэн посмотрел на Сун Чаоянь в бледно-абрикосовом бэйцзы с неброским узором. Она и без того хрупкая, а в таком цвете и вовсе — придорожный цветок, что глаз радует, но не колет: мягкая, послушная, удобная. С такими не надо гадать, о чём они думают: все их мысли — о тебе, всё читается с полуслова. Он всегда считал, что такая жена ему и нужна… и всё же не мог не признать: сквозь это одинаковое лицо ему всё чаще видится другой, куда более живой дух.

По правилам, ему не следовало так сближаться с Сун Чаоянь. Но она была слаба здоровьем, и он когда-то, чтобы её развлечь, часто присылал безделушки; из-за этого они встречались чаще, чем было прилично.

Но это не значит, что он не понимал: так поступать неподобающе.

Сун Чаоянь, давно его не видевшая, изнывала от тоски, но броситься в объятия не посмела: сохраняя достоинство воспитанной барышни, она неторопливо подошла.

Она помедлила и мягко сказала:

— Жун Хэн, ты согласен жениться на моей сестре?

— Что? — Жун Хэн остолбенел.

Он решил, что ослышался: Сун Чаоянь предлагает ему взять в жёны Сун Чаоси?

Он видел Сун Чаоси от силы пару раз. Браки между знатными столичными родами устраивали родители — таков обычай. Но в сердце он всегда видел своей супругой Чаоянь и никогда не помышлял жениться на её сестре-двойняшке.

И всё же в груди ни с того ни с сего шевельнулось щемяще-сладкое волнение, густым туманом заволакивая мысли.

Увидев, что он не горит желанием, Сун Чаоянь даже с облегчением выдохнула. Не запал — и ладно: всё равно это лишь временная мера; как только Божественный лекарь Сюэ найдётся, она сразу войдёт в Поместье гуна и заменит Сун Чаоси.

— Это лишь на время. Я не буду спокойна, если её выдадут за постороннего. Уверена я буду, только если она останется рядом.

Жун Хэн онемел: как ни крути, мысль была слишком нелепа. Он взглянул на Сун Чаоянь и с непонятной улыбкой спросил:

— А ты позволишь мне взять её? Не боишься, что я полюблю её?

Сун Чаоянь улыбнулась:

— Знаю, не полюбишь. В твоём сердце есть только я, верно?

Жун Хэн помолчал, не найдясь, что ответить. Сун Чаоянь потянула его за рукав и прошептала:

— Жун Хэн, согласись, пожалуйста.

— Она не согласится.

— С чего бы? Я вижу, она то и дело попадается тебе на глаза, явно хочет привлечь твоё внимание. Да и её согласия не требуется: достаточно будет решения моего отца и матери.

Жун Хэн потупился. Он нравится Сун Чаоси? Потому она и вертится поблизости, ловя его взгляд? Странно, но эта мысль была ему приятна.

Утром у Сун Чаоси дёргалось правое веко — тревога не отпускала, будто беда на пороге.

Она достала из шкафа утягивающую повязку для груди, но не успела её надеть, как явился юный слуга от Сун Цзунмина: велел зайти.

Сун Чаоси замерла. Этот «старший братец» после её последней выволочки вёл себя тихо — с чего бы это она ему вдруг понадобилась?

— Барыня, нельзя вам идти! Опять нарвётесь на брань! — всполошилась Дун'эр.

Цинчжу лишь тяжело вздохнула.

Сун Чаоси приподняла бровь, глядя на надутые щёчки Дун'эр, и жалостливо протянула:

— Ох, и что же мне делать, если меня отругают? Я ведь сразу обижусь, а как обижусь — так и плакать захочется.

Дун'эр стиснула зубы, выскочила и вскоре вернулась, откуда-то выудив скалку. Взмахнула ею — и уже собралась идти «проучить» Сун Цзунмина.

Сун Чаоси опешила.

Она мягко опустила её руку со скалкой и лучезарно улыбнулась:

— Скалка великовата — сразу заметят. В другой раз ищи что-нибудь поменьше: чтоб и духи не знали, и черти не ведали, хе-хе…

Дун'эр прониклась, отбросила скалку и кивнула:

— В другой раз принесу колотушку!

Сун Чаоси на миг запнулась с таким растерянным видом, что Цинчжу прыснула со смеху.

На полпути выяснилось, что Сун Цзунмин звал обеих сестёр — их встретила Тинфан.

Издалека Сун Чаоси увидела, как Сун Цзунмин в восьмиугольной беседке играет в го. На нём был светло-лунный чжидо с вышитыми бамбуками, волосы убраны под нефритовую заколку — живой образец учтивого красавца. Жун Хэн сидел напротив: на нём был тёмный шёлковый халат с лазурной окантовкой, на ногах — короткие сапожки с вышивкой в тон. Услышав шаги, оба подняли головы.

Увидев Сун Чаоси, Жун Хэн на миг посуровел, но тут же отвёл глаза.

При старшем брате и гурьбе слуг Сун Чаоси с Тинфан не стали церемониться. Чаоси лишь не удостоила Жун Хэна даже кивком.

Сун Цзунмин, сделав вид, будто всё в порядке, поманил их и, покраснев, велел слуге подать коробку.

Внутри лежали два буяо: один — из красного золота, тонкой филиграни, с рубиновыми подвесками; другой — шестигранный, с нефритовыми вставками и яркой позолотой, украшенный самоцветами. В комплект к ним шли серьги: золотые с рубинами и подвески из белого нефрита. Даже Сун Чаоси, привыкшая к мужскому платью и мало что смыслящая в украшениях, видела: работа тончайшая. Судя по гравировке на коробке, они были из той же лавки, что и наряды, которые она в тот раз перехватила у Сун Чаоянь.

Что затеял Сун Цзунмин?

Хочет припугнуть? Похвастаться богатством? Смешно — у неё самой десятки тысяч лянов в кубышке, не перетратить.

Тинфан тоже остолбенела и ахнула:

— Старший брат, ты что, не то лекарство выпил?

Сун Цзунмин зыркнул на неё:

— Какое, к чёрту, лекарство? Нельзя ли хоть раз быть со старшим братом поласковее?

Тинфан захлопала ресницами: и с чего такие нежности понадобились?

Сун Цзунмин неловко покашлял:

— На днях я был по делам и увидел, что в одной лавке плохо продаются головные украшения. Решил сделать доброе дело, поддержать торговца, вот и купил подарки для вас, сестрёнки. Купил не задумываясь — так что и вы носите не задумываясь.

Он делал вид, что разглядывает доску, но искоса поглядывал на Сун Чаоси — и, пойманный её взглядом, тут же спрятал глаза.

Тинфан была поражена. Сун Цзунмин — человек правильный, да ещё и с ней постоянно в перепалке, а тут вдруг сам дарит подарки? Судя по отделке, это из Павильона Люли — стоят баснословно. У него ни должности, ни своей семьи, а ежемесячное жалование уходит на содержание дома, на бумагу да чернила — и всё же он решился на такую трату? Не иначе как в крестьянском дворе: откармливают свинью — на убой?

Она насторожилась, но дарёному коню в зубы не смотрят. Обернувшись к сестре с видом послушной паиньки, она сказала:

— Сестричка, какой тебе нравится? Выбирай первой, а я с радостью возьму то, что останется!

Сун Чаоси приподняла бровь, потрепала Тинфан по макушке и ровно молвила:

— Умница.

Тинфан вспыхнула. Сегодня был тот самый день, когда ей особенно хотелось, чтобы старшая сестра её заметила.

Сун Чаоси холодно глянула на Сун Цзунмина; тот мигом отвёл взгляд, уши у него и вовсе залились краской.

Что с этими братом и сестрой, кто из них краснеет больше? Впрочем, что дурного в том, чтобы брат дарил украшения родным сёстрам? К чему весь этот спектакль? Похоже, сегодняшний спектакль — для неё.

Раз уж человек сам идёт на примирение, Сун Чаоси была не из мелочных: выбрала шестигранный буяо с нефритом. Тинфан на миг растерялась, но это вышло как нельзя кстати: ей как раз больше по душе были рубины — и красный буяо остался ей.

— Спасибо, старший брат, — кивнула Сун Чаоси.

Уши у Сун Цзунмина опять запылали. Он насупился и отмахнулся:

— Говорю же — так, случайная покупка. Нечего благодарить.

Взгляд у Сун Чаоси оставался невозмутимым, и Сун Цзунмин не мог понять, понравилось ли ей украшение. Зато у него камень с души свалился: помирились — и на сердце полегчало. Авось, этой ночью злые сны с бранью сестры больше не явятся?

Тинфан с любопытством переводила взгляд с одного на другого. Сун Чаоси улыбнулась и собралась уходить. Она так и не взглянула на Жун Хэна. Тот был уверен, что она его любит, — но в её поведении этого не было видно. И на душе у него стало муторно.

Как раз подоспела Сун Чаоянь. Увидев в руках у их служанок коробочки с буяо и серьгами, она нахмурилась, посмотрела на Сун Цзунмина и, делая вид, что её это ничуть не задело, беззаботно бросила:

— Старший брат, у двух сестёр есть украшения, а мне не досталось? Брат не боится, что его сочтут пристрастным?

Сун Цзунмин замялся. У него и не водилось привычки одаривать сестёр. Даже когда прежде он к Сун Чаоянь относился лучше, чем к родной Тинфан, дело ограничивалось словами сочувствия. Денег же у него своих кот наплакал, а в Павильоне Люли украшения стоят как крыло дракона. Купив эти два набора, он спустил все сбережения. Взвесив всё, он попросту «забыл» про Сун Чаоянь.

— У Чаоянь и так всё лучшее, — буркнул он.

Сун Чаоянь растерялась. Прежде Сун Цзунмин был к ней очень внимателен — любил, пожалуй, даже больше, чем родную сестру Тинфан. С возвращением Сун Чаоси и он будто подменился. Впервые мужчина проигнорировал её.

Она натянуто улыбнулась:

— С каких это пор вы с сестрой Чаоси так сроднились?

— А что? Он тебе брат, а мне уже не брат? Мне, стало быть, за близость с братом у тебя спрашивать дозволения? Или вы там за морями живёте, и до нас письма долго идут? — Сун Чаоси закатила глаза.

Сун Цзунмин ещё свежо помнил, как его недавно отчитали; щёки вспыхнули вновь. Но поскольку в этот раз досталось не ему, он и вздохнул свободнее, и мысленно обрадовался: лишь бы не я!

Сун Чаоянь побледнела и невольно взглянула на Жун Хэна. Ей хотелось, чтобы он встал на её сторону, но и терять лицо было нельзя. Пришлось выдавить улыбку:

— Сестричка, я не это имела в виду. Я лишь хотела о тебе позаботиться.

— Позаботиться? У тебя своеобразный способ заботы. Или ты и правда не умеешь говорить? — лениво ответила Сун Чаоси.

Сун Чаоянь смутилась. С чего это она «не умеет говорить»?

Она хотела объясниться, но Сун Чаоси махнула рукой, великодушно заключив:

— Ладно. Ты младше, ещё не научилась говорить как следует, я не в претензии.

Сун Чаоянь едва не захлебнулась кровью. Что значит «младше»? Она ведь всего-то на несколько мгновений позже появилась на свет… Стоп — это же те самые слова, которыми родители её обычно защищают. Она взглянула на Жун Хэна — а тот и не думал за неё вступаться. Пришлось проглотить обиду и умолкнуть.

Тинфан смотрела, раскрыв рот. Она несколько дней уже не слышала, как Сун Чаоси кого-нибудь распекает, а тут — и спина выпрямилась, и поясница не ноет, и дух бодрится: одно удовольствие!

Она захлопала:

— Браво! Старшая сестра, как метко!

Сун Чаоянь потеряла дар речи.

Её прямо трясло. Казалось, будто каждый, кто сталкивается с Сун Чаоси, мигом сходит с ума. Одна она здесь нормальная.

Когда Матушка Сунь пришла звать Сун Чаоси, та как раз с Тинфан обсуждала цветы: у пары кустов Тинфан пора было подрезать кроны, и Сун Чаоси, кстати, в этом смыслила — показала, что и как. Но, выслушав Матушку Сунь, она ощутила нехорошее. Госпожа Шэнь была женщиной с характером — если что, налетала бурей. Раз прислала экономку — дело продумано заранее. Сун Чаоси это не понравилось.

Она нахмурилась. Неужто речь о том самом, о чём она подумала?