На следующее утро, едва открыв глаза, я услышала, кажется, вопль каждой мышцы собственного тела.

«Что за чёрт. Неужто граф сменил кровать на дешёвку?»

Всякий раз, ночуя в графском особняке, я чувствовала, что здешняя постель ничем не уступает элитным матрасам, на которых я спала ещё в Корее, не могло такого случиться.

Немыслимо, чтобы было так неудобно.

Я приподнялась и огляделась. Свет резанул по глазам, заставив сморщиться.

Только тут я осознала, где нахожусь.

Это был не графский особняк. И даже не закрытое помещение.

«…Я что, вырубилась прямо в театре?»

Я постукала по плечам, изо всех сил надавила на ноющие виски.

Сколько же я выпила?

По бутылке коньяка на каждого, а когда и этого не хватило, выходя из ночного трактира Руди, оприходовала ещё и целую бутылку вина прямо из горлышка.

«Чёрт…»

Напрочь вылетело из головы.

Что я не только мастерски сливаю спиртное, я ещё и люблю выпить.

И ещё из головы вылетело, что с самого попадания в этот мир я и капли в рот не брала.

«Была слишком занята, некогда было пить, а тут наткнулась на любимые коньяк и вино, ну…»

Немудрено, что потеряла над собой контроль.

К тому же впервые за долгое время я встретила человека, который действительно смыслит в театре и с которым можно поговорить, это, честно говоря, доставило мне удовольствие.

Спор о том, чем должен быть театр - отражением реальности или воплощением внутреннего идеала, всегда легко разгорается.

Даже между актёрами одной и той же методической школы мнения расходятся, и подходы к игре у них расходятся.

Скажем, так.

Один актёр, чтобы сыграть бездомного, на неделю отправляется на Сеульский вокзал, валяется там с настоящими бездомными и потом строит роль на собственных наблюдениях.

Другой же актёр мыслит «бездомность» как идею. Он поэтически воображает жизнь, подобную жизни бродячих кошек, размышляет об этом, и потом воплощает на сцене собственное представление об уличном существовании.

Оба в итоге создают современную, методическую игру, однако подходы у них расходятся диаметрально.

И когда такие двое сходятся за одним столом с выпивкой - спору нет конца.

И всякий раз мой ответ как режиссёра был один.

Простой.

«Если результат хорош, делайте с процессом что хотите.»

Не важно, как вы подступаетесь к персонажу. Пускайте в ход любые средства и способы, чтобы он раскрылся наилучшим образом. Если это не преступление, отбросьте всё своё «я» и сожгите тело в огне.

Крайности всегда сходятся, и если в итоге достигаешь персонажа, то пусть этот способ и не «правильный ответ», для этого конкретного актёра он - самый верный подход.

Именно в этом смысле я сказала Мольеру:

«Так что, будь совершенен только для самого себя, Мольер Уайт. Нет нужды быть совершенным для всех.»

Понял ли он мои слова - не знаю.

Я перебирала в памяти события минувшей ночи. Тут с противоположного конца сцены зашевелился и стал медленно подниматься спавший там Мольер. Прикрывая грудь, он проговорил:

— Что всё это значит?

— …Что «что»?

Я распустила изрядно спутанные волосы и заново стянула их. Мольер уставился на меня с недоверием.

— Что за штуки вы выкинули?

Со стороны посмотреть , так и впрямь можно подумать, будто я из тех режиссёров, что спаивают актёров и творят невесть что.

Усмехнувшись про себя, я с намёком ответила Мольеру:

— Неужто не помнишь, что было ночью?

Я, слегка пошатываясь, поднялась и направилась к нему. Он вздрогнул и съёжился.

— А мне было хорошо.

— …Не мелите чушь.

— Давай-ка вставай.

Я протянула ему руку. Он посмотрел на меня снизу вверх и издал смешок.

— Вы, кажется, и вдвое меня меньше, и всё-таки думаете меня поднять?

— А что. Вчера я видела - тело у тебя отличное.

— …! Я помню вчерашнюю ночь. Так что не притворяйтесь, будто положили на меня глаз. Вы совсем не выглядите так, будто вас интересуют мужчины в подобном смысле.

— А зачем тогда притворялся, что не помнишь?

— …

Я фыркнула. Мольер молча подобрал валявшуюся на сцене бутылку.

В винной не осталось ни капли; сколько он ни тряс её, ни переворачивал, в рот не попало ни грамма жидкости.

—Проклятье…

Выругавшись, он уселся прямо на сцене как попало.

Я опустилась на ящик с реквизитом, сиротливо стоявший тут же, и сказала ему в спину:

— Так ведь и есть - тосковал?

Мольер молча теребил бутылку. Но ответ я уже знала. Он тосковал по сцене.

Этим театром, минувшей ночью, я убедилась в том до конца.

—Актёр на сцене должен быть совершенен. Прекрасен для всех, безупречен. Нет времени на то, что вы там зовёте погружением. Если заучить каждую строчку роли, как запоминают ноты…

Даже зайдя в театр и осушив две бутылки вина в зрительном зале, Мольер продолжал нести околесицу.

Я долго слушала этот бред и наконец фыркнула.

Пьяная до последней степени, я скинула туфли и поднялась на сцену.

Точно так же, как до этого Ирена.

—Если уж ты тайком, словно мышонок, подглядывал за прослушиванием - значит, видел и танец Ирены?

—…Видел.

— Ну и как?

Латина - танец быстрый, с множеством мелких движений.

Этот стиль изначально не терпит строевой синхронности, в нём много импровизации.

— Это же просто танец…

— Не болтай ерунды.

Я, скорчившись на сцене, потягивала вино и смотрела на Мольера сверху вниз.

Мольер медленно моргнул и замялся.

— …Это было прекрасно. Будто слышишь песню.

—Верно.

Я кивнула.

Я выбрала её вовсе не за то, что она танцевала лучше всех. Танцуя, она по-настоящему вообразила себе собственную песню.

Держала собственный ритм, обладала собственным чувством темпа.

Это и сделало её совершенной.

— Поднимайся сюда.

Я протянула ему руку. И тогда, как и теперь, он посмотрел на меня с глубочайшим сомнением.

— Вдвое меня меньше.

Дерзко бросив это, он одним махом перемахнул через край сцены, доходившей ему до груди.

Оказавшись наверху, он тяжело задышал и оглядел зал сверху.

— Давненько я сюда не поднимался.

Я молча смотрела на него.

— Что ты хотел сделать? Покажи мне.

Я спросила, что он собирался показать на прослушивании.

Ведь Мольер только что признался, что оба дня кружил вокруг театра. Значит, ему явно хотелось на прослушивание.

— …Ты же обещала не бросать меня.

И тогда это случилось.

Голос Мольера низко опустился. Атмосфера в театре переменилась в один миг.

Мрачная, одержимая.

— Я бросил ради тебя всё. Как ты можешь уходить так просто?

Не прошло и минуты, а воздух театра целиком подчинился Мольеру.

Не в силах вздохнуть, я шагнула к нему и заглянула в его профиль.

Он играл, глядя в зрительный зал. Так, будто перед ним сидят сотни зрителей.

— Я дал тебе первый вздох. Я застёгивал твои пуговицы, я учил завязывать шнурки. И эти бессердечные ноги, что хотят уйти от меня, их тоже создал я.

Я знала пьесу, которую он разыгрывал.

Это был роман, нашумевший в здешнем мире.

Я наткнулась на него в библиотеке графа и прочла.

В основе, похоже, лежал «Пигмалион»: сюжет о том, как созданный писателем персонаж однажды утром является к нему на порог.

Сначала писатель очарован и всячески пестует его, затем постепенно влюбляется, а когда персонаж начинает хотеть собственной жизни, любовь переходит в одержимость.

Финал ужасный: писатель убивает персонажа, собравшегося уйти к другой жизни. Из-за этой концовки роман пользовался дурной славой.

Но мне он показался весьма занятным.

По простой причине.

История предсказуема, но в описаниях превосходно чувствуется одержимость и безумие художника.

Я и сама когда-то испытывала подобное безумие и одержимость - и ничего не могла поделать с острой, пронзительной эмпатией.

— Скажи, что любишь меня. Одно это слово, и я вернусь в то мгновение, до того, как ты сказала, что уходишь…

Я смотрела в глаза Мольера, горящие безумным блеском.

По его мгновенно налившимся кровью глазам градом катились слёзы.

—Говорил же, что не нуждается ни в каком погружении.

Он методично настраивался на реалистичную игру.

Я откровенно восхитилась.

Разве можно всего за несколько дней переменить актёрский подход? И так легко освоить этот новый подход?

«Вот что значит чёртов гений.»

Я криво усмехнулась.

— Я снова буду любить тебя…

Роняя крупные слёзы, Мольер сделал жест, будто душит стоящего перед ним человека.

А потом, словно в настоящей борьбе, всем телом, до красноты напрягая мышцы, раз за разом вкладывал в ладони силу, ещё и ещё.

И с каждым разом из глаз у него брызгали слёзы, а из горла вырывался стон - так, точно он душил себя сам.

— Хы-ык… Хы-ы-ык…

Герой, рыдающий над трупом убитого.

Конечно, никакого настоящего трупа перед Мольером не было, но его игра заменяла собой всё.

Это была та самая вершина игры, которой я требовала от главных героев в «Принце и нищем».

Я молча смотрела на Мольера, который, сотрясаясь в рыданиях, рухнул на сцену и долго не мог подняться.

Сколько так прошло времени?

— Хы-ык…

И тут меня осенило.

Почему Мольер плачет сейчас.

Потому что извлёк из себя то искусство, которое так долго тосковало и которое он сам в себе убил.

Это мгновение оказалось до того сладким и до того чудовищным, что ему захотелось вместо этого задушить самого себя.

Я надолго оставила его рыдать на сцене, погружённая в свои собственные ощущения.

Давно я не видела игры, достойной называться Игрой.

Человек, которому нет и тридцати, и мечтает уйти на покой? Бессмыслица какая-то.

Вспоминая ту ночь, я сказала Мольеру, сидевшему теперь на сцене:

— О чём беспокоиться? Ты ведь уже вернулся.

Вид у него был измождённый, как у вымокшего зверя. И причина этой усталости явно крылась не в одном лишь похмелье.

— Покажи в нашей труппе такую же игру, как вчера. Твой персонаж прямо создан для главной роли в новой постановке.

На мои слова он отозвался, и голос его звучал сокрушённо:

— …Я не могу так играть.

— …?

— Без спиртного я не могу произнести такие строки. Стоит начать - руки трясутся, горло сдавливает, и рот будто зашивают наглухо, не разжать.

Мольер в отчаянии взъерошил волосы и прибавил:

— Поэтому я и не хотел подниматься на сцену. Она лишь разжигает тоску, а вернуться я уже не могу. Какой актёр выходит на сцену пьяным вдрызг? Но без этого я не могу сказать ни слова…

— Незачем.

— Что?

Я отчеканила, глядя на Мольера, который смотрел на меня обескураженно:

— У нашего главного героя нет слов. Так что и напиваться тебе незачем.

— …Что? А кто тогда будет говорить текст?

Я легко спрыгнула со сцены.

— В нашей пьесе нет диалогов.

Это была правда.

В той «Кармен», которую задумала я, слова были не нужны. Никаких длинных монологов, над которыми надо мучительно ломать голову.

Только пение и танец, и ничего больше.

Песенный сквозной мюзикл.

Вот какой будет моя «Кармен».

— Так что просто отвечай. Будешь играть или нет.

В ответ на это Мольер долгим взглядом посмотрел на меня сверху вниз.

Поколебавшись, он открыл рот:

— Если я испорчу сцену…

— …Ты не испортишь. Мольер.

Я ухмыльнулась.

— То прослушивание, которое было здесь прошлой ночью, для меня оно было совершенным. Неужто не хочешь снова стать совершенным для зрителей?

— ……!

Глаза Мольера дрогнули.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦