За несколько дней до прибытия маркиза в «Уайт Фрайерз» Генри, явившийся в театр ни свет ни заря, обнаружил на сцене стопку из десяти экземпляров пьесы. С замиранием сердца он открыл один.

Он трепетал не как актёр, а как зритель.

В рукописях Луизы всегда таилось нечто такое, что мгновенно и безраздельно завладевало его вниманием. Так было с «Ромео и Джульеттой», так было с «Принцем и нищим».

Но куда больше поражало другое: на сцене пьеса обретала ещё большую глубину, превосходя всё, что он рисовал в воображении при чтении.

«Ромео и Джульетта», захватывающая и просто как любовная история, в постановке Луизы превратилась в бунт молодёжи против старшего поколения. «Принц и нищий» с его занятной завязкой о двух как две капли воды похожих мужчинах, живущих совершенно разной жизнью, стал дерзким экспериментом, показавшим, сколь безграничную свободу может обрести театр.

Пьесы Луизы всегда открывали ему ту грань наслаждения, которую невозможно уловить в одном лишь печатном тексте, и именно рукописи служили фундаментом этого чуда.

Всякий раз, читая их, Генри рисовал в голове сцену, чтобы затем, увидев реальное воплощение, ощутить головокружительное чувство полного разрыва собственных шаблонов. И это чувство было поистине опьяняющим.

Каждый раз, когда он недоумевал, почему один и тот же текст на сцене звучит совершенно по-новому, его режиссёр, Луиза, отвечала ему одно и то же.

«В этом и заключается магия сцены. Одни и те же слова обретают совершенно разное звучание в устах разных актёров. Поэтому, если хочешь стать настоящим мастером, учись читать сценарий, подключая воображение».

Вспоминая эти слова, Генри углубился в рукопись, которую оставила Луиза.

Название гласило: «Карлос».

Это была яркая и обжигающе страстная история любви, разворачивающаяся в разгар лета в краю праздника Солнца.

Если любовь в «Ромео и Джульетте» была романтичной и щемяще-печальной, то чувства в «Карлосе» оказались неистовыми, безудержными и разрушительными. Подобно мотылькам, летящим на пламя, даже ценой собственной гибели, все женщины вокруг Карлоса безоглядно бросались в его объятия.

По необъяснимой причине.

В пьесе её объясняли предельно кратко, в одной лишь графе с описанием персонажа:

Карлос. Завораживающий цыган.

— Наверное, это значит, что он красавчик? - пробормотал Генри.

Было немного досадно, но Мольер и правда обладал весьма привлекательной внешностью. Просто из-за вечного пьянства от него разило спиртным, а небрежно стянутые или растрёпанные волосы придавали ему неряшливый вид. Тёмные круги под глазами от бесконечного похмелья лишь немного скрадывали его красоту, но лицо Мольера всё равно было из тех, что заставляют обернуться вслед любого - будь то женщина или мужчина. Разве что исходившее от него ощущение… какой-то бандитской развязности вызывало отторжение.

— Это ты обо мне?

Властный, чуть тягучий голос ворвался в его мысли.

Это был Мольер, с хрустом жующий яблоко.

— Как вы вообще здесь оказались в такой час?..

— Это ты что забыл в театре в такую рань, а? Ещё и наставника нет. Что это у тебя в руках, сценарий?

Генри хотел было спросить: «Почему ты говоришь со мной так запросто?», но так и не осмелился. В конце концов, Мольер - дворянин, а сам Генри - простолюдин.

— …Да. Похоже, госпожа переписала всё набело и оставила здесь прошлой ночью.

— И ты примчался спозаранку, чтобы прочитать?

Мольер с небрежным видом покосился на стопку рукописей.

— Не совсем… Я пришёл, чтобы позаниматься самому, - запинаясь, ответил Генри.

Он и раньше приходил на репетиции самым первым, но сегодня явился особенно рано. Причина была во вчерашнем. В игре Мольера. Всего две-три музыкальные фразы, а как он завладел вниманием, заставив поверить в вереницу образов, предложенных Луизой! «Я тоже хочу так уметь». Именно это желание подняло Генри с постели. Но признаваться в этом вслух не хотелось, почему-то было обидно.

Генри мечтал о главной роли. В прошлый раз Луиза дала ему главного героя, и он надеялся, что так будет и теперь. Да, он не так ярок, как Мольер или Лео, но и его лицо привлекало взгляды. Чаще его называли не «красивым», а «миловидным», но «уродом» уж точно не звал никто и никогда. К тому же, после роли Нищего в «Принце и нищем» большинство знати осыпало его игру похвалами. Многие говорили, что в моменты его мгновенного погружения в роль, когда он плакал или кричал в ярости, их самих захватывали эмоции. И это было ещё не всё.

Генри и сам чувствовал, что на сцене эмоции приходят к нему с невероятной лёгкостью. Порой, слишком глубоко погрузившись в образ, он и правда обливался слезами или багровел от гнева.

«Моя игра стала лучше».

Генри, который всегда получал нагоняи за работу на кухне у Руди, наконец-то научился чему-то, что у него стало получаться хорошо. Это стало для него настоящим счастьем.

Но в тот миг, когда он увидел игру Мольера, он остолбенел. «Он же просто безраздельно крадёт у зрителя взгляд». В ней не было тех сильных чувств, что привык изображать Генри. Мольер умел мягко и искусно соблазнять. Не было ни слёз, ни багрового от ярости лица. Один крохотный жест, один лёгкий выдох - и он в мгновение ока приковывал к себе все взоры. Увидев такую игру, Генри не мог не признать очевидного. Главную роль должен играть этот пропойца. «Но как, чёрт возьми, режиссёр смогла это разглядеть?»

— А ты чего так жадно читаешь сцены Карлоса? Это же моя роль, разве нет?

Тут Мольер подошёл, выхватил у Генри сценарий и с недоумением склонил голову.

Такая непоколебимая уверенность, с которой он называл главную роль «своей», почему-то ужасно задела Генри.

— Да просто не могу взять в толк, почему все персонажи здесь сходят с ума по Карлосу. Он же безответственный, вечно пьёт, только и делает, что пляшет, настоящий уличный бандит, - с нажимом бросил он слово «бандит».

— Был бы красавчиком - другое дело…

— Ты про Карлоса? Да он, наверное, выглядит заурядно.

— …Что?

Что за чушь? Им очарована куча народу!

— Если бы он был красавцем, об этом бы прямо написали. Но нигде в первой половине текста нет ни слова о красоте. Даже в описании персонажа сказано лишь «завораживающий».

— Тогда…

— Ты вчера видел мою игру?

Генри кивнул.

— Ты посчитал меня красивым в тот момент?

— …Разве можно самому у себя такое спра…

— Просто ответь.

Мольер произнёс это с явной скукой, и Генри нехотя выдавил:

— …Не помню. Честно говоря, насчёт внешности.

— …?

— …Потому что игра была слишком хороша.

Лицо Генри надулось.

— Я просто… подумал, что это было потрясающе.

— Пф-ф…

— Н-не смейтесь!

— Ой, прости-прости. Просто рожа у тебя кислая, а говоришь так искренне - это забавно.

— А?

Мольер небрежно швырнул огрызок яблока под сцену и обратился к Генри:

— В этом и есть магия Карлоса. Погружение. Искренность, с которой он танцует и поёт. В этом и кроется его шарм. Шарм истинного артиста.

— Артиста?

— Да. Скорее всего, он самого заурядного роста и с заурядным лицом. И даже не слишком следит за собой. Просто он знает, как сводить женщин с ума. Из тех мужчин, что, завидев красавицу, хотят ею упиться. Но не оседает ни с одной. И правду эту выкладывает как на духу, не приукрашивая. Он с лёгкостью идёт на мелкие преступления, но, как ни странно, никогда не переступает серьёзной черты. Потому что ненавидит насилие и любит искусство. Шаг у него широкий, но неровный, осанка же…

— Э-э… Погодите-погодите.

— Чего?

Генри изумлённо смотрел сверху вниз на Мольера, усевшегося на край сцены и болтающего ногами.

— В сценарии ничего такого нет!

— Разумеется, нет.

— А?

— Такие детали определяет не тот, кто пишет пьесу. Их определяют актёры. Будут ли у персонажа усы, или нет, ссутулится ли он, какой у него говор, широк ли шаг… можно решать бесконечно много. Мы должны знать о персонаже всё, от его рождения до самой смерти, и так играть.

— И всё это… должны делать мы? Почему?

На вопрос Генри Мольер нахмурил брови.

— Потому что актёр обязан создать персонажа. Ты что же, думал, наставница выбрала меня только из-за того, что я чем-то смахиваю на Карлоса?

— Да.

— А ты… умеешь резать правду-матку в лицо, да?

Мольер, раскусив характер Генри, усмехнулся.

— Ей понравилось то, как я создаю персонажа.

Произнося это, Мольер смотрел на сцену. Вспоминал, как, пьяный в стельку, играл на этих подмостках.

В тот день он пропустил через себя губительную страсть к искусству, осмыслив её по-своему, и явил её здесь. Использовал не только тело, но и душу. Всё, что он сам пережил, занимаясь театром, он спроецировал на роль Писателя.

Это и была та игра, которую желала видеть Луиза. «Показать меня - далёкого от совершенства».

— Потому что она способна это разглядеть.

С загадочной улыбкой Мольер спрыгнул со сцены. Он вернул Генри его сценарий, а сам взял один из стопки.

И тут Генри пробормотал себе под нос:

— А мне она сказала, что выбрала меня, потому что я лицом похож на Бенволио…

— Может, и так.

— …Поэтому она даже имя моё не запомнила.

Генри тоскливо вспомнил режиссёра, которая до сих пор обращалась к нему не иначе как «Бенволио».

Мольера помнили как «актёра» из-за его умения играть по-своему, а Генри, возможно, оставался в памяти лишь своей внешностью.

— Имя? Разве тебя зовут не Генри?

— Зовут. А что? - хмуро отозвался Генри.

В ответ Мольер указал на сценарий в своей руке.

На первой странице той рукописи, которая, похоже, была оригиналом, в списке персонажей значилось:

[Микаэль. Жених Ильды. Простодушный деревенский юноша.

└Похоже, отлично подойдёт Генри….]

— …?!

Глаза Генри, взглянувшего на протянутый Мольером сценарий, округлились.

— Моё имя…

Увидев растроганное лицо Генри, Мольер недоумённо склонил голову:

— Стоит ли это таких восторгов?

— Конечно! Я и не смел надеяться, что она запомнит моё имя!

Генри сиял от гордости, прижимая сценарий к груди.

Мольер же, похоже, потеряв интерес, зевнул и двинулся в глубь сцены, чтобы начать читать. Во всяком случае, попытался, пока перед ним не возник Генри с горящими глазами.

— Чего тебе?

— Как это делается?

— Что именно?

— Создание персонажа. Я боюсь напортачить, если возьмусь придумывать что-то сам. Я только-только добился того, что она запомнила моё имя, и не хочу её разочаровывать…

Генри всё прижимал к груди драгоценный сценарий Луизы. Глядя на него, Мольер внутренне восхитился. На то было две причины.

Во-первых, хоть он и прочитал только начало сценария, он поймал себя на мысли: «А ведь этот малый и правда идеально вписывается в роль простодушного деревенского парня Микаэля».

«А у Луизы и впрямь намётанный глаз».

А во-вторых…

«Завтра приди в театр пораньше с утра».

«У меня ещё похмелье не прошло…»

«И всё равно приди пораньше».

«Зачем?»

«Там будет один актёр, который приходит спозаранку. Передай ему пару секретов мастерства, которые знаешь».

«Вы думаете, эти люди станут меня слушать? Не замечали, с каким презрением они глядят на пришлого выскочку, что вдруг получил главную роль?»

«Если это Генри, как я его знаю, это лишь вопрос времени. Он смягчится после первых же фраз. Потому что он стремится быть не главным героем, а „Актёром“ с большой буквы».

Слова Луизы оказались точны до последнего слова.

Глядя на Генри, чьи глаза сверкали энтузиазмом, Мольер ощутил необычайное чувство. Быть может, однажды ему придётся соперничать с этим мальчишкой за главную роль.

✦•············•⊱· · — ·✶· — · ·⊰•············•✦